Главная | Книга воспоминаний | ВПЕРЕДИ — ВЕЧНОСТЬ...

Разве могли мы, студенты, предположить, что доживем до этого! А потом — умрем...

Потом — диплом. Отец Геннадий сделал какой- то потрясающий макет, защитился первым и до объявления оценок мы пошли по февральской утренней Москве. А пришли?.. Пришли в кафе “Садко” рядом с театром оперетты. Оперетта... Что-то совершенно непостижимое. Настолько же, насколько понятно всем “Садко”, русская сказка. В тот раз сказка происходила наяву. В кафе, куда в иное время нам было и заглянуть страшно, в этот час не было ни одного посетителя, пахло хризантемами в саду и ананасами в шампанском. Мы пили “Хванчкару”. Настоящую...

А в последний раз в деревне, в феврале 97-го, еще не доехав до места, мы остановились и вышли из машины. Есть там у нас такой косогор, обрыв, с которого, кажется, видно всю землю до самого края. Мороз был градусов 20 и, полюбовавшись этой красотой, чтобы не сорваться в пропасть, надо было хоть чем-то закусить, а кроме селедки у нас ничего не было. Я содрогался от одной мысли, что ее надо есть. А отец Геннадий молча взял нож и стал чистить эту селедку на морозе, голыми руками. Так и помню его: с селедкой в вытянутых руках (чтобы не забрызгать подрясник), на самом краю, улыбается, от дыхания — пар, а за ним — дивная, голубая от мороза и солнца земля; его земля...

Он уставал нечеловечески, неимоверно. Ho никто этого не знал, кроме матушки. О храме не мог забыть ни на минуту. Приходит к нам на Тверскую, чтобы отдохнуть, — и сразу за телефон. Мало того, что его все одолевают, разрывают на части, еще и он сам обо всех переживает. “Отче, — говорю, — ты же не в храме — успокойся, отдохни!” “Дима, — отвечает он, — ты знаешь, что такое приход? Это же люди, живые люди...” И снова — звонить, назначать время, договариваться о сроках.

Покоя он не имел. Искренне радовался чужой удаче, соболезновал горю, молился. Ho радоваться ведь еще труднее, во всяком случае, нам, русским. Такого сорадования, как у него, на моей памяти больше не было...

После диплома было распределение, потом работа. Денег не было. По современным понятиям денег у нас не было вообще никогда. Ho отца Геннадия это не волновало. Зато его трогало, если можно так сказать, бедственное положение негритянских рабочих. Ho только не свое собственное. “Надо — заработаем!”
...И поедем на Кавказ. Как он нам рассказывал про Кавказ, про аланов, про нашу прародину. Горы он очень любил. Наверное, это от его малой родины, от Касимовских просторов и круч. Жаль, не побывал я там, когда он звал, но наверняка есть там окские косогоры и дали.

А его заумные идеи и теории? Ведь и не поймешь иногда, что он говорит, только с умным видом слушаешь, да поддакиваешь... Горы книг, горы бумаг, планшетов, дров, картин... Абсолютное отсутствие равнины.

Потом он спасает меня в очередной раз. Через два года после своей защиты защищает меня. Потому что я ухожу из института. На дипломе. Профессор Бархин раздает всем задания: кому что делать на дипломе у Соколова. А Соколова нет — уходит он. И тогда отец Геннадий пишет цветными точечками — метр на метр — планшет интерьера моего диплома. Самый красивый на курсе. Такая работа у нас называлась “рабство”. И сделать ее могла только любовь. Такая, как у него.

После этого я, конечно же, не ушел. He мог уйти от отца Геннадия, от воли, от благодати.

В 1973 году они с матушкой поженились. Ho ничего не изменилось. Ни народу у них не убавилось, ни стихов, ни песен. Ни гор. Только появился Сережа, а спустя время — Паша. Дом оставался тот же и сад тот же.

Научно-популярное

НЛО

Суеверия и Фольклор

Паранормальное

Космология